Если в Китае только выдвигается задача "глубокой реконструкции", то в Японии таковая фактически уже состоялась. Японское экономическое "чудо", стало возможным в значительной мере именно потому, что этическая мотивация капитализма здесь опиралась на самостоятельное переосмысление национальных культурных традиций. Японцы не пошли по проторенному западному пути стимулирования предпринимательской деятельности через поощрение и культивирование индивидуализма. Культурной традиции, синтезирующей в Японии конфуцианство, синтоизм и, буддизм, претит мысль о том, что человек — "владыка природы" или, что он имеет какую-либо ценность вне социума. Вот почему идеология, которая могла бы выполнить функции аналогичные протестантизму на Западе, была "выстроена" в Японии по законам собственной логики. Вступлению Японии на путь капиталистического развития, ускоренное насильственным "открытием" страны европейцами в 1853г., предшествовал период формирования идеологии новых городских сословий — предтечей японской буржуазии. Учение сингаку (дословно — учение о сердце), родоначальником которого был Исида Байган (1684—1744), подвело философское основание под обуржуазивание традиционного общества. Согласно байгановскому учению, человек — одна из "10 тысячи вещей", находящихся в сущностном единстве с Небом и Землей. Люди равноценны, ибо каждый "человек есть одна маленькая Вселенная" и любой способен достичь состояния " совершенномудрого". В соответствии с "небесным принципом", человек предназначен к определенному виду занятий (японское сёкубун напоминает индийскую кастовую систему). Человек реализует себя, занимаясь определенной профессиональной деятельностью, необходимой государству: он как бы частица единого общественного организма. В противовес ранее бытовавшим в Японии представлениям, последователи сингаку уравнивают социальные роли в своей значимости: "путь торговцев" равен "пути самураев", ранее занимавших вершину сословной иерархии. У торговцев свой долг, ничем не уступающий по общественной значимости долгу воинов, — удовлетворять потребности покупателей, тем самым содействуя "успокоению сердца народа". Верность долгу предполагает доскональное знание и постоянное совершенствование в занятии-призвании, усердие, честность, бережливость, накопительство. Величайшим выражением сыновьей непочтительности считается разорение отчего дома. Бережливость при наличии "индивидуального" сердца, т.е. при удовлетворении лишь собственных интересов, оценивается как корысть, а потому является "видимой", ибо индивидуальному сердцу свойственно иллюзорное сознание и ощущение "я", противостоящего миру. Чтобы оставаться истинной, бережливость должна исходить из "изначального сердца", неискаженного индивидуальным сознанием. В сингаку и других реформаторски ориентированных японских учениях сохраняется верность конфуцианскому представлению о "я" исключительно в социальных ролях и обязанностях: индивид остается средоточием потенциальных возможностей до тех пор, пока они реализуются в социуме, успех человека зависит от степени полноты выполнения определенной социальной роли. В то же время в них поддерживаются дзен-буддистская и синтоистская установки на единство человека с природой. Философия японского аналога протестантизма строится на принципах поддержания "гармонии" (ва), предусматривающей взаимное доверие и заботу друг о друге, которые в свою очередь гарантируют справедливость или гуманность (дзинги). Тем самым не индивидуализм, а корпоративная этика выступает стимулятором капитализации общества. Японский пример свидетельствует о возможности реализации национальных вариантов реформационной парадигмы, трансформирующей традиционное общество в современное.