Один из ответов основывается на следующих соображениях. Так как истинный христианин должен избегать всего, что может помешать ему направлять все свои помыслы к Богу, то изучение этого преходящего, суетного и порочного мира не может представлять для него интереса. Поэтому многие христианские писатели, особенно представляющие монашескую мистическую традицию, невысоко ставят исследование причин и порядка явлений, не очень лестно отзываясь о людях, занимающихся такими исследованиями. "Они называют себя любознательными (философами), — пишет знаменитый мистик XII в. Бернар Клервоский (1090-1153), — мы же правильнее назовем их любопытными и суетными" (PL, 183, 331). Среди них, по его мнению, "есть такие, которые хотят знать, чтобы продавать свое знание за деньги и почести, а это — недостойное стяжание" [2, с. 67]. Но не только стремящиеся к знанию из корысти или честолюбия заслуживают осуждения. Знание ради знания, ради удовлетворения любознательности, возникающее в результате бескорыстного интереса к предмету познания, Бернар также порицает как отвлекающее христианина от выполнения его главной жизненной задачи. При этом рациональное знание отвергается не потому, что оно есть нечто дурное. "Всякое знание хорошо, — пишет Бернар, — если основано на истине. Но время, данное человеку, кратко, и потому он больше должен заботиться о том знании, которое ближе к спасению. Есть такие, которые хотят знать, чтобы назидать других, — это любовь, и такие, которые хотят знать для собственного назидания, а это — мудрость. Только последние два разряда людей не злоупотребляют знанием" [там же, с. 67-68]. Поэтому в уставе монашеского ордена францисканцев, основанного в XII в. св. Франциском Ассизским, рекомендуется не стремиться к учености, к приобретению знаний. "Пусть не учатся грамоте не знающие ее" (Reg. II, X) [3, с. 343]. Ведь ни словесное рассуждение, ни рациональное знание о пути, по которому надлежит идти человеку, еще не означают прохождения этого пути, но могут как бы подменить собою реальное прохождение. Поэтому "охраним себя от мудрости века сего и от разума плоти. Дух плоти много стремится к обладанию словами и мало к деятельности" (Reg. I, XVII) [Там же]. В монашеской среде призывы против увлечения светской образованностью раздавались и раньше. Уже на исходе VI в., ознаменовавшегося деятельностью последних систематизаторов римского наследия в области образования, Боэция (ок. 480-525) и Кассиодора (ок. 490-ок. 585), слышится гневный голос папы Григория Великого (ок. 540-602), протестующего против использования языческой литературы даже в целях обучения грамоте. Дезидерий, один из епископов в Галлии, удрученный всеобщим невежеством, решился учить грамоте по учебникам и текстам из классической римской литературы. В негодующем письме к нему Григорий пишет, что это весьма прискорбно, просто непостижимо, что епископ вынужден декламировать слова, которые неприлично читать даже мирянину. Кстати, Григорий, сам получивший прекрасное образование, не против грамотности вообще, а лишь против внедрения в души христиан элементов языческой культуры. Обучение же необходимо, хотя бы ради чтения и понимания Библии; познание Григорий сравнивает с равниной, которую следует пересечь, чтобы взобраться на вершину Священного Писания. Однако учить следует, опираясь на Библию. Язык Библии должен стать образцом для христианских сочинений; не они должны приноравливаться к классическому стилю, напротив, сама грамматика должна следовать новым нормам; авторитет Священного Писания узаконивает даже неприемлемые для классической латыни грамматические конструкции. Может быть, самым решительным противником светского образования на средневековом Западе был св. Петр Дамиани (1007-1072). В известном теологическом споре XI в. между "диалектиками" и "антидиалектиками" (термин "диалектика" в средние века был другим названием для логики, причем логики Аристотеля) он был наиболее ярким выразителем мнения последних. Надо заметить, что все участники спора, несомненно, знали логику (не говоря уже о грамматике), а что касается Петра Дамиани, то, судя по его красноречию, он был знатоком и риторики. Спор затрагивал главным образом две проблемы; Во-первых, следует ли монаху, оставившему мир, получать светское образование, имеет ли оно какую-либо ценность для него Во-вторых, оправданно ли для христианина прилагать правила логического рассуждения к таинствам веры "Диалектиками" называли тех, кто не видел оснований, почему разум — тот именно дар, в котором явлен образ Бога в человеке, — нельзя применять повсюду. Такой образ мыслей мы встречаем, например, у Беренгария Турского (ум. 1086), который приложил логику и некоторые философские понятия к объяснению видимых явлений в таинстве евхаристии. Против такого неумеренного использования логики были многие теологи того времени, даже те, кого никак нельзя причислить к оппонентам рационального познания вообще, например Ланфранк (1010-1089), учитель Ансельма Кентерберийского, настоятель аббатства Ле Бек. Петр Дамиани в этом споре занимал другую крайнюю позицию. Не только о таинствах веры не компетентен судить разум, но во всех духовных и жизненно важных вопросах, перед которыми человек стоит в неведении, молитвенный плач, посредник между Богом и человеком, является единственно истинным и знающим наставником. По Дамиани, презрение к миру — условие богопознания и спасения. Монах, стремящийся к совершенству, должен затвориться в стенах обители, полюбить духовную тишину, устрашиться мирской суеты. Ибо мир день ото дня все больше погрязает в пороках, так что святая душа повреждается от одного только созерцания его. Монах не нуждается в философии. Будь философия необходима для спасения человечества, рассуждает Дамиани в трактате «О святой простоте», Бог послал бы для проповеди философов, а не рыбаков (PL., 145, 697В С). Рациональное познание не только не полезно, но вредно, оно причина грехопадения, проникновения зла в мир, продолжает он. Дьявол, намеревавшийся ввести в мир полчища всех пороков, поместил жажду познания во главе этой армии, и вслед за ней вереницей входят в несчастный мир толпы беззаконий. Поэтому, приходит Дамиани к выводу, не следует монаху, оставляя духовные занятия, пускаться в погоню за пустым светским знанием.